Poetry

Неведом вкус сочувствия и счастья,
Открытый слог в палитре не знаком,
Не попадёт душа в объятья страсти,
Она под липким, розовым замком.

На сердце вязь, древнейшее проклятье,
Проросшее внутри мясным цветком,
Закован листьями, как в подвенечном платье,
Сижу на злáтом троне босиком.

Напротив зеркало, куда бы взгляд не бросил,
Красив и светел, знанием богат,
Открыт всему, что человек не спросит,
Посеять семена я буду рад…

Я сросся плотью с вечным пьедесталом,
Живой придаток, корм для существа,
Мне стало хорошо под покрывалом,
Творца в себе сменивший на раба.

Я ощутил его, как нервы-нити,
Сосущий стебель, это часть меня?
Хочу увидеть, Что – мой повелитель,
Но как? Вокруг меня лишь только я…

Убрать от глаз поверхность отражения,
И посмотреть в себя, о Боже мой!
Я отвратителен внутри! Те поврежденья,
Да их не счесть… что делать? Я пустой…

Мои слова, как сок зловонных листьев,
Поступками владеет паразит.
Нет! нет… я плачу… что мне делать?… искры…
Я вижу Искры… Бог во мне горит!

Я вижу больше света, рву обои,
Срываю мокрое, тяжелое бельё,
Я вниз стремлюсь, ну где же эти корни?
Ну где ж тот ствол, питающий гнильё?!

Ни срезать, ни сорвать, лишь выдрать с корнем,
Все снять, явить себя нагим.
Своим сознаньем я, рождённый в Боге,
Продолжу этот путь уже другим.

No taste of joy, no feel of true compassion —
No open tone among my coloured lines.
The soul won’t yield to passion’s brief possession —
It rests beneath a lock in sugared slime.

Upon my heart — a script, an ancient sentence,
A curse that bloomed into a fleshy thorn.
Its petals wrap me in a bridal presence —
Barefoot I sit, gold-throned, by silence worn.

Before me — mirrors. Every glance falls steady.
I shine with light, with wisdom’s polished grace.
I’m open wide — for every heart, I’m ready.
To plant bright seeds — in any human place.

Yet I have fused into this stone and altar,
A living limb to feed what lies beneath.
I’ve grown content beneath its gauzy cover —
The god replaced by slave — in quiet grief.

I feel it now — the nerves, the pulsing motion,
That stem which feeds. Is it still me inside?
I want to see what owns my blind devotion —
But everywhere I turn, it’s me I find.

If I could strip the surface from reflection,
And cast my gaze beneath that glassy lie —
Oh God — within, a monstrous imperfection,
Such wounds, such filth… I’m hollow, I could die.

My words — like sap of leaves, foul-sweet and rotten.
My acts — the will of something not my own.
No! No — I weep — but then… a spark forgotten!
A flame! The flame! In me, God’s fire is shown!

I see more light! I tear the paper, sobbing,
Rip down the heavy veil that fed decay.
I fall through roots, through soil dark and throbbing —
Where is the trunk that feeds this sick bouquet?

I cannot clip — nor pluck — it must be riven!
All torn away — exposed, revealed, undone.
With soul awake, and consciousness God-given,
I walk again — no longer who I was.

Минует бог, как тень Шумера,
И Карфаген падёт не раз.
Раздроблен знания алмаз —
Ушли сомнения и мера.

Не верить хуже, чем не знать,
Не знать не лучше, чем не верить.
Сон разума творит химеру,
А сон души — филистимлян.

Надежда застелила веру,
И вера исказила суть.
Не добродетель, но карьера
Белит прочерченный нам путь.

Но есть, кто счастия достойны,
И есть красивая мечта:
Есть град, в котором даже войны —
Не более чем суета.

Где красота и дребезг знаний,
Непредсказуемость мытарства
Проекцией дороги к царству
Покажут искажений суть.

Есть те, кто счастия достойны,
Есть осознавшие Творца,
Кто суть открытий вероломных —
Цветы сплетения венца.

Я преклоняюсь ниц пред вами,
Готов впитать цвета ученья.
Я где-то в шаге от забвенья
И в трёх парсеках от Отца.

The gods pass by, like Sumer’s shade,
And Carthage falls, again, again.
The diamond of all knowledge fades,
And doubt and measure meet their end.

To not believe — a deeper night
Than ignorance alone can bring.
The reason’s sleep gives birth to blight,
But soul’s repose breeds Philistine.

Hope veils the faith we once held true,
And faith distorts the heart of things.
Not virtue now, but rank pursued,
Marks paths traced out by ghostly wings.

Yet some are worthy still of joy,
And some still hold a dream that sings.
A city stands where even war
Is no more than a fleeting thing.

Where beauty hums and knowledge shakes,
Where wandering brings no disgrace,
The road to Kingdom, skewed by shades,
Reveals distortion in its face.

There are who still the joy deserve,
Who see the Maker past the veil,
Who trace betrayal’s hidden curves,
And weave a crown from petals pale.

Before you all, I bow my head,
I drink the hues of learning’s flame.
I’m but a step from soul’s regret,
Three parsecs out from Home again.

Ведомый смыслом обретает цель,
Ведомый целью же тот смысл теряет,
И дремлет разум у того, кто доверяет,
Наставнику, еще раз сев на мель.

Меняю взором полотно сознанья,
Интуитивно знаю бытия,
Но не способен, не любя своё дитя,
Лечить чужую боль своим дыханьем,

Сбивая ноги в пыль, обида лечит,
Звеня в груди соленым визгом страх,
Способен высечь грань в твоих глазах,
Штрихами плети обрамляя плечи.

Стою в дыму с почти потухшим взором,
Неудержимо тянет посмотреть назад,
Куда идти? Зачем? Идет распад,
Покрыв порядок лет своим узором.

Мы все когда-нибудь вбиваем флаг на мель,
Съедаем плод, который слишком кисл.
Бродя в бесцелье не увидишь смысл,
Ведомый смыслом постигает цель…

Led by meaning, one discovers aim,
Yet chasing aim, that meaning fades away.
And reason sleeps in those who still obey
Their guide — once more aground in silent shame.

I shift the canvas of my waking mind,
Somehow I sense the nature of all being —
But I can’t heal, if I don’t feel the seeing
Of pain within the child I left behind.

With feet worn raw, resentment numbs the sting,
While fear shrieks sharp and salty through my chest.
Yet I can carve a line in your unrest,
A whip-stroke drawn along your shoulder’s wing.

I stand in smoke, my gaze near-dimmed by fire,
Unstoppably I turn my head around —
Where should I walk? For what? The world unwound,
And time laid chaos where there once was choir.

We all, at times, drive flags into dead ground,
And bite the fruit that’s far too sharp to kiss.
But wander long enough without your compass —
And meaning fades.
The aim is never found.

Or else…
Led by meaning — one discovers aim.

Затертый, как сонет Шекспира,
Накину свой пиджак,
Подмышкой – Греческая Лира,
В шпаргалках – Исаак.

Я на покинутой дороге –
Не ходят уж по ней
Ни сильные младые ноги,
Ни старцев, ни детей.

Нет постеров, нет направлений,
Лишь толстым слоем пыль;
В ней отпечатки чьих коленей,
Былых раздумий штиль.

В пыли утоплено упрямство
И бирюзова даль;
Там бледным стягом декаданства
Обёрнута печаль.

В пыли сатиновой – ключи
Количества не счесть:
Кто золото, кто медь точил,
Кто делал так, как есть.

Любая форма, вещество –
Здесь вся таблица слов;
Но я ищу не существо –
Износ у них каков.

Я бережно беру фрагмент,
Отмою, пыль сотру,
Вновь засияет градиент,
Другую часть беру.

Тринадцать стертых в кровь ключей
Вложу в белой футляр;
Начертано на нем – «ничей»
На разных языках.

Поставлю кодовый замок
И не запомню код,
Что б лишь пытливый разум смог
Познать его нутро

Воздвигну тот футляр на столб
В невиданную высь –
Не сможет праздный или поп,
Забравшись, вознестись.

Сниму пиджак, повешу в шкаф
Надеждой что пропах;
Оставлю лиру на весах,
Сотру шпаргалки в прах.

Закончен срок, пара впускать
Очей безмолвный мрак,
Но звонит пыль – опять вставать,
Накидывать пиджак.

Worn thin, like Shakespeare’s sonnet line,
I pull my jacket on,
Beneath my arm — the Greek lyre’s shine,
In notes — my Isaac drawn.

Along an empty, long-lost track,
No feet now tread the way,
No youth with strength, no elders back,
No child at work or play.

No posters left, no signs to steer,
Just dust in heavy sheets;
Knee-prints remain, once pressed in fear,
Where thought and stillness meet.

In dust lies stubbornness concealed,
And turquoise distance wanes;
A banner pale of loss revealed,
Wraps sorrow in its chains.

In satin dust lie countless keys,
Of copper, gold, and more;
Some shaped by time, some cut with ease,
Some left as they were before.

All forms, all matter, words aligned,
A table spread with lore;
Yet not the being do I find,
But how it’s worn at core.

I lift one fragment, clean and clear,
The gradient awakes,
Then take another, holding near,
To see what shape it takes.

Thirteen worn keys with bloodied trace
In a white case I bind;
“Nullius” carved on its face,
In every tongue you’ll find.

A lock of code without a hole,
Whose code I shall not keep,
That only minds with seeking soul
May wake from ego’s sleep.

I’ll raise that case on pillar high,
Where idle cannot climb,
Nor priest with sermon to the sky
Can steal this truth in time.

I’ll hang my jacket in the gloom,
Still scented with my hope,
Leave lyre upon the balance loom,
Turn notes to ashen slope.

The term is done, the gates unbar,
Let silent eyes look back,
Yet dust still calls — I don my star,
And throw my jacket back.

Я вкусное оставлю напоследок,
Лишь не насытить страсть бы очевидным,
Не стану дар маркировать обидным,
И скудным знаком вечных недоделок.

Три пальца мне достаточно играя,
Создать для настроения оттенок,
Чего угодно госпоже, нетленок?
Или слегка трагичного аллегро?

А вот красивый выверт словесами,
Вы, дорогуша, право, неуемны.
Вам подойдет тот мавзолей бетонный,
Я упокою вас, коль вы не сами.

Лишь крышку приподнять – и вы уж рядом,
Как ночь, надменно ставите пред фактом,
Мне поздно думать над последним актом,
Я лишь участник вашего обряда.

Хотел бы вкусное оставить напоследок,
Но как тут знать, когда же он случится,
Я не люблю по принужденью мелочится,
Отведаю, до остановки стрелок.

I’d rather save the finest for the end —
As long as hunger isn’t fed too plainly.
No gift of mine will carry marks disdainful,
Nor bear the curse of “almost done” again.

Three fingers — that is all I need to play,
To tint the mood with just a shade, a notion.
Whatever pleases you, dear queen of motion —
A timeless hymn? Or tragic light ballet?

Now there’s a twist — a flourish in my phrasing.
You, darling, are — how shall I put? — relentless.
That tomb of concrete might just suit you best.
I’ll lay you there, if you don’t go with grace.

Just lift the lid — and there you stand already,
Like night itself, imposing and unyielding.
Too late to weigh the script of the last scene —
I’m just a role in your eternal setting.

I wished to save the finest for the end —
But how to know when that will come, precisely?
I’m not a fan of nibbling out of duty —
I’ll taste it all, before the clocks stop kindly.

И снова что-то зовет наружу,
Очи долу, понять бы что,
Помнит ладонь, как старую дружбу,
Силу пожатия и глаз тепло.

Внемлю природе, истоку отчаянья,
Где же законы, когда же отчет.
Лишь тишиною волн свет отвечает мне,
“Нет здесь ответов, и время ничье…

Ногу не ставь на поверхность незримую.
То воскресенье уже не твое.
И лишь окно, что сквозь сон отворимое,
Скажет, каким быть могло бытие.”

Тихо, украдкой, едва прикасаясь
взором, на солнце ночное глядя,
Сомкну параллели, Евклиду не каясь,
Что знал он, мудрейший, причинность блюдя.

Лишь красная нить, тихо слуха касается,
Ляжет на руку, звеня как струна,
Зовет к той реке, что водой наполняется,
Как к солнцу ночному, дневная звезда…

And once again, something calls from beyond —
Eyes cast down, if only to know…
The hand still recalls, like an old, quiet bond,
The strength of a grip, and a gaze’s soft glow.

I listen — to nature, to desperate sources,
Where are the laws? When will they be clear?
Only the hush of the waves gives responses:
“No answers reside here. No time holds you near.”

Step not upon what the eye cannot measure —
That resurrection shall never be yours.
Only the window that opens in slumber
May whisper what could have become, after all.

Quietly, gently — with barely a motion,
Gazing at something like sun in the night,
I’ll merge two parallels, defying Euclid,
He knew — wise as ever — cause guides every line.

A single red thread, barely brushing the hearing,
Will fall on the hand, like a soft ringing string,
It calls toward that river, slowly appearing,
Like a daytime star… toward the night sun it sings.